Нью-йоркский сабвей: репортаж

Я нашла в интернете очень любопытные  зарисовки Михаила Берга о жизни в Америке. Думаю, что многим читателям будет интересно познакомиться с живыми зарисовками писателя. Сегодня речь пойдет о нью-йоркской подземке, которая населена странными людьми.

Черные и латинос с чудовищными прическами и уймой заплетенных косичек, ленточки и блестки, какие-то тюрбаны и сари, разукрашенные лица и расцвеченные волосы, фантастическое разнообразие стилей одежды, в котором есть и знакомое, типа джинсов или кроссовок, но это частности, а так — экзотический натюрморт принципиального несходства.

Угла-мугла бангладеш

Одни из них, как манхэттенские клерки в костюмах и галстуках, появились ближе к мосту Кинсборо, а мусульманки в черной чадре, джинсах и с коляской, отказавшиеся, очевидно, от пути шахидок, ехали от Флашинга вместе с нами и говорливыми азиатами, счет жизни которых в Нью-Йорке явно идет на месяцы, если ни на недели.

Все они одинаково приняли социальные правила, и эти правила невидимыми — скажем, прозрачными — наручниками сковали их всех в единое социальное целое. Это удивительно, как быстро приспосабливаются разные люди к американскому социальному пространству, тут же впитывая его неписаные законы и становясь уже другими людьми, нежели были на своей родине.

Сказать правила куда легче, чем растолковать, что это такое. То есть понятно, что это правила социального поведения, того самого, которое заставляет человека стоять или сидеть, когда рядом женщина или пожилой человек (одни уступают, другие — нет; по сравнению с Россией, уступают меньше, но зато свободные места почти всегда есть).

Правила, разрешающие или запрещающие глазеть по сторонам, рассматривая соседей (понятно, что смотреть в глаза здесь не принято, так как это вид агрессии и вмешательства в чужую жизнь).

Правила, регулирующие то, как громко можно разговаривать (здесь говорят не просто громко, здесь очень часто орут, не обращая внимания, мешает это кому-то или нет, и особенно орут, если встречают соотечественника и начинают лопотать на своем сяо-мяо китайском или угла-мугла бангладеш).

Нью-йоркцы орут, причем везде и всегда, даже когда находятся за границей, потому что Нью-Йорк вообще шумный город и его шум, естественно, надо перекрикивать. Но этот крик может вас достать, как, впрочем, и музыка из наушников, иногда такая отвратительная, что очень хочется стереть ее слушателя как лишний текст. Но в том-то и дело, что шум по-американски не является нарушением прайвеси, то есть права на частную жизнь, а вот попытка дать настойчивый совет — уже вмешательство.

Туда-сюда обратно 

Здесь все очень тонко закручено. Вот черный парень с черным же блестящим чулком на голове, возвращающийся, очевидно, из колледжа, едет у окна, положив ноги в огромных кроссовках на воздушной подошве на соседнее сиденье. Рядом стоят те, кому не хватило места. В России сердобольные бабульки давно бы переломали этому пареньку, выпендривающемуся, как умеет, все кости. Здесь он точно знает, что никто ему не сделает замечания. Тем более что с кроссовок песок не сыплется.

Рядом пьет колу из пакета вежливый и маленький пожилой китаец. Зачем он пьет из пакета колу, я не знаю. Думаю, он просто привык. За год я видел только пару раз, как пили в метро спиртное. Один раз бродяга с явно поехавшей крышей пил что-то крепкое. Он прикладывался к прозрачной бутылке с джином, добродушно посматривая на соседей, и, казалось, ему очень хочется предложить кому-нибудь разделить с ним огненную радость.

Еще видел, как вполне приличного вида мужчина, похожий на выходца из далекой знойной Украины, пил пиво из бумажного пакета, но при этом бойко о чем-то тараторил на английском с соседом — пожилым негром.

Однажды в Манхэттене заметил, что человек в кожаном пальто, усатый и небритый, разговаривает по телефону, а когда полез за записной книжкой, поставил на автомат ополовиненную бутылку с пивом.

Еще помню, как мы вошли в вагон где-то на Манхэттене и сразу увидели спящего чернокожего джентльмена, который разместился сразу на трех сиденьях. Был час пик, не протолкнуться. Джентльмен спал, если я правильно разбираюсь в чужом кайфе, усыпленный отнюдь не спиртным: он был под дозой.

Его штаны без преувеличения болтались около колен, обнажая удивительно чистое белоснежное исподнее хорошего качества. Хорошего качества был и дорогой костюм в полоску, и плащ, разметавшийся, как подстреленная черная лебедушка, на желтой скамейке. Из кармана долгое время торчал бумажник, набитый визитками. Потом бумажник, попрыгав по животу, таки свалился на пол. Помимо меня, это видели еще человек семь-восемь, но не мне же поднимать чужой бумажник и засовывать его — куда? — в трусы спящему джентльмену?

Сформулируем закон

Но это не значит, что здесь никто ничего не видит или не хочет помочь. Я двадцать раз забывал какие-то предметы на скамейке в сабвее — от очков до своего любимого мини-компьютера, называемого здесь PDA, и всегда кто-нибудь кричал вслед: Сэр, простите, это не Вы забыли?

То же самое, если уронить газеты или вывалить на пол бумажник с карточками, — всегда кто-нибудь кинется помогать собирать, причем скажет: Сорри, Вы уронили.

И если Вы с вещами в руках входите в вагон, подержат дверь, чтобы та не дала по поклаже или яйцам. Теперь начнем формулировать закон.

Вмешиваться с отрицательным комментарием в чужую жизнь — западло. Если во вмешательстве нет упрекающего мотива и оно не нарушает прайвеси, вмешательство вполне легитимно, хотя все равно не может быть ни фамильярным, ни панибратским.

Вот в вечерний вагон садится хорошо поддавший с красной рожей тип, у которого явно не все дома, — может, ирландец, может, швед, огромный и могучий. Он, раскачиваясь, долго смотрит перед собой, иногда что-то шепча под нос. Затем его внимание привлекает рекламный щит размером метр на метр, изображающий молодую пару (она, понятно, в бикини), пьющую пиво Будвайзер почему-то в голубом тумане и по пояс в голубой воде. Щит висит на четырех винтах и, кроме плохого дизайна, ничем никому не мешает.

Красномордый смотрит на него долго, можно сказать пристально, долго шевелит губами, затем, решившись и набычившись, хватает его с двух сторон своими ручищами, трясет, а потом с корнем и стоном выдирает из стены вагона. Поезд останавливается, и он со щитом в руках выходит вон.

Описывая свое удивление перед нью-йоркским сабвеем, я хотел сказать, что сила социального американского пространства такова, что она с легкостью впитывает в себя любую культуру. Оно, это пространство, не требует отказа от своей культуры почти ни в чем, за исключением вполне понятной культурной жертвы в виде права на любого вида агрессию и вмешательства в чужую жизнь.

С одной стороны, это обыкновенный социальный конформизм, охраняющий порядок и те социальные позиции, которые существуют в этом пространстве, с другой — именно это называется культурой бытового поведения, которая как-то не дается пока России.

Хотя ищется давно и упорно и тоже, надо сказать, на многонациональном материале. А здесь все, кажется, происходит само собой; приезжает зачумленный колумбиец или албанец в Нью-Йорк, и уже через пару недель ему ничего не давит и не мешает. Он слился с социумом и уже не отличается от него. По крайней мере, внешне. И уж точно никому уже не мешает.

Очень эмоциональные наблюдения автора о жизни американской подземки.

P.S. Eсли вам нравится  наш сайт, вы можете его поддержать. Для этого нажмите на рекламу, и несколько центов пойдет в фонд поддержки. Вы не должны ничего покупать, так что смело нажимайте и дождитесь, пока загрузится информация. Это займет несколько секунд.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *